обложка книги Андрея Вознесенского "Ров"Поэт Андрей Вознесенский умер 1 июня 2010 года. Не берусь что-либо добавить к тому, что о нем написано. Просто напомню, что именно благодаря Вознесенскому (а точнее - его крымским друзьям вначале, а затем уже его поэме "Ров") на 10-м километре Феодосийского шоссе появился скромный, но выразительный обелиск в виде черного крыла. Страшная судьба объединила евреев, крымчаков, крымских цыган и красноармейцев всех советских национальностей. Их растреливали. По немецкой привычке к экономии - в противотанковом рву.

А спустя много лет уже из брежневской доктрины "Экономика должна быть экономной" разнообразные отпрыски великой братской семьи советских народов выдергивали плоскогубцами из черепов в разрытом рву золотые коронки.

Вознесенский классик уже только потому, что черная археология, "копатели" из Крыма не исчезли. Не исчезает из Крыма, Украины, России и разнообразных "свободных" государств рядом с нами дух нацизма, ксенофобии и "справедливости".

Не берусь судить о художественных достоинствах поэзии. Только в рамках моей специальности рекомендую всем гидам на маршрутах от Симферополя на восток, к Белогорску, Старому Крыму, Феодосии и Керчи показывать обелиск с черным крылом и цитировать поэму "Ров".

АНДРЕЙ ВОЗНЕСЕНСКИЙ

РОВ

ДУХОВНЫЙ ПРОЦЕСС

ПОСЛЕСЛОВИЕ

7 апреля 1986 года мы с приятелями ехали от Симферополя по Феодосийскому шоссе. Часы на щитке таксиста показывали 10 утра. Сам таксист Василий Федорович Лесных, лет этак шестидесяти, обветренно румяный, грузный, с синими, выцветшими от виденного глазами, вновь и вновь повторял свою тягостную повесть. Здесь, под городом, на 10-м километре, во время войны было расстреляно 12 тысяч мирных жителей. «Ну мы, пацаны, мне лет десять тогда было, бегали смотреть, как расстреливали. Привозили их в крытых машинах. Раздевали до исподнего. От шоссе шел противотанковый ров. Так вот, надо рвом их и били из пулемета. Кричали они все страшно — над степью стон стоял. Был декабрь. Все снимали галоши. Несколько тыщ галош лежало. Мимо по шоссе ехали телеги. Солдаты не стеснялись. Солдаты все пьяные были. Заметив нас, дали по нам очередь. Да, еще вспомнил — столик стоял, где паспорта отбирали. Вся степь была усеяна паспортами. Многих закапывали полуживыми. Земля дышала. Потом мы нашли в степи коробочку из-под гуталина. Тяжелая. В ней золотая цепочка была и две монеты. Значит, все сбережения семьи. Люди с собой несли самое ценное. Потом я слышал, кто вскрывал это захоронение, золотишко откапывал. В прошлом году их судили. Ну об этом уже вы в курсе»… Я не только знал, но и написал поэму под названием «Алчь» об этом. Подспудно шло другое название: «Ров». Я расспрашивал свидетелей. Оказавшиеся знакомые показывали мне архивные документы. Поэма окончилась, но все не шла из ума.

Снова и снова тянуло на место гибели. Хотя что там увидишь? Лишь заросшие километры степи. «…У меня сосед есть, Валя Переходник. Он, может, один из всех и спасся. Его мать по пути из машины вытолкнула». Вылезаем. Василий Федорович заметно волнуется. Убогий, когда-то оштукатуренный столп с надписью о жертвах оккупантов осел, весь в трещинах, говорит скорее о забвении, чем о памяти. «Запечатлимся?» Приятель расстегнул фотоаппарат. Мимо по шоссе несся поток «МАЗов» и «Жигулей». К горизонту шли изумрудные всходы пшеницы. Слева на взгорье идиллически ютилось крохотное сельское кладбище.

Ров давно был выровнен и зеленел, но угадывались его очертания, шедшие поперек от шоссе километра на полтора. Белели застенчивые ветки зацветшего терновника. Чернели редкие деревца акаций. Мы, разомлев от солнца, медленно брели от шоссе. И вдруг — что это?! На пути среди зеленого поля чернеет квадрат свежевырытого колодца; земля сыра еще. За ним — другой. Вокруг груды закопанных костей, истлевшая одежда. Черные, как задымленные, черепа. «Опять роют, сволочи!» — Василий Федорович осел весь. Это было не в кинохронике, не в рассказах свидетелей, не в кошмарном сне — а здесь, рядом. Вот только что откопано. Череп, за ним другой. Два крохотных, детских. А вот расколотый на черепки взрослый. «Это они коронки золотые плоскогубцами выдирают». Сморщенный женский сапожок. Боже мой, волосы, скальп, детские рыжие волосы с заплетенной косичкой! Как их туго заплетали, верно, на что-то еще надеясь, утром перед расстрелом!.. Какие сволочи! Это не литературный прием, не вымышленные герои, не страницы уголовной хроники, это мы, рядом с несущимся шоссе, стоим перед грудой человеческих черепов. Это не злодеи древности сделали, а нынешние люди. Кошмар какой-то.

Сволочи копали этой ночью. Рядом валяется обломленная сигаретка с фильтром. Не отсырела даже. Около нее медная прозеленевшая гильза. «Немецкая», — говорит Василий Федорович. Кто-то ее поднимает, но сразу бросает, подумав об опасности инфекции. Черепа лежали грудой, эти загадки мирозданья — коричнево-темные от долгих подземных лет — словно огромные грибы-дымовики. Глубина профессионально вырытых шахт — около двух человеческих ростов, у одной внизу отходит штрек. На дне второй лежит припрятанная, присыпанная совковая лопата — значит, сегодня придут докапывать?! В ужасе глядим друг на друга, все не веря, как в страшном сне это. До чего должен дойти человек, как развращено должно быть сознание, чтобы копаться в скелетах, рядом с живой дорогой, чтобы крошить череп и клещами выдирать коронки при свете фар.

Причем даже почти не скрываясь, оставив все следы на виду, демонстративно как-то, с вызовом. А люди, спокойно мчавшиеся по шоссе, наверное, подшучивали: «Кто-то опять там золотишко роет?» Да все с ума посходили, что ли?! Рядом с нами воткнут на колышке жестяной плакат: «Копать запрещается — кабель». Кабель нельзя, а людей можно? Значит, даже судебный процесс не приостановил сознания этой сволочи, и, как потом мне рассказывали, на процессе говорили лишь о преступниках, не о судьбе самих погребенных. А куда глядит эпидстанция? Из этих колодцев может полезть любая зараза, эпидемия может сгубить край. По степи дети бегают. А эпидемия духовная?

Не могилы они обворовывают, не в жалких золотых граммах презренного металла дело, а души они обворовывают, души погребенных, свои, ваши! Милиция носится по шоссе за водителями и рублишками, а сюда и не заглянет. Хоть бы пост поставили. Один на 12 тысяч. Память людей священна. Почему не подумать не только о юридической, но и о духовной защите захоронения? Кликните клич, и лучшие скульпторы поставят стелу или мраморную стенку. Чтобы людей священный трепет пробрал. 12 тысяч достойны этого. Мы, четверо, стоим на десятом километре. Нам стыдно, невпопад говорим — что, что делать? Может. газон на месте разбить, плитой перекрыть и бордюр поставить? Да и об именах не мешало бы вспомнить. Не знаем что — но что-то надо сделать, и немедленно. Так я вновь столкнулся с ожившим прошлогодним делом № 1586. Ты куда ведешь, ров?

ВСТУПЛЕНИЕ

Обращаюсь к читательским черепам:

неужели наш разум себя исчерпал?

Мы над степью стоим.

По шоссе пылит Крым.

Вздрогнул череп под скальпом моим.

Рядом — черный,

как гриб-дымовик, закопчен.

Он усмешку собрал в кулачок.

Я почувствовал

некую тайную связь —

будто я в разговор подключен —

что тянулась от нас

к аппаратам без глаз,

как беспроволочный телефон.

— …Марья Львовна, алло!

— Мама, нас занесло…

— Снова бури, помехи космич

— Отлегло, Александр? — Плохо, Федор Кузьмич…

— Прямо хичкоковский кич…

Черепа. Тамерлан. Не вскрывайте гробниц.

Разразится оттуда война.

Не порежьте лопатой

духовных грибниц!

Повылазит страшней, чем чума.

Симферопольский не прекратился процесс.

Связь распалась времен?

Психиатра — в зал!

Как предотвратить бездуховный процесс,

что условно я «алчью» назвал?!

Какой, к черту, поэт ты, «народа глас»?

Что разинул свой каравай?

На глазах у двенадцати тысяч пар глаз

сделай что-нибудь, а не болтай!

Не спасет старшина.

Посмотри, страна, —

сыну мать кричит из траншей.

Окружающая среда страшна,

экология духа — страшней.

Я куда бы ни шел,

что бы я ни читал, —

все иду в симферопольский ров.

И, чернея, плывут черепа, черепа,

как затмение белых умов.

И когда я выйду на Лужники,

то теперь уже каждый раз

я увижу требующие зрачки

двенадцати тысяч пар глаз.

РОВ

Не тащи меня, рок,

в симферопольский ров.

Степь. Двенадцатитысячный взгляд.

Чу, лопаты стучат

благодарных внучат.

Геноцид заложил этот клад.

— Задержите лопату!

— Мы были людьми.

— На, возьми! Я пронес бриллиант.

— Ты, папаша, не надо

костями трясти.

Сдай заначку и снова приляг.

Хорошо людям первыми

радость открыть.

Не дай бог первым вам увидать

эту свежую яму,

где череп открыт.

Валя! Это была твоя мать.

Это быль, это быль,

это быль, это быль,

золотая и костная пыль.

Со скелета браслетку снимал нетопырь,

а другой, за рулем, торопил.

....
«Немецко-фашистскими захватчиками на 10-м км были расстреляны мирные жители преимущественно еврейской национальности, крымчаки, русские», — читаем мы в архивных материалах. Потом в этом же рву казнили партизан. Это глубины священно-исторические. А нажива на прошлом, когда кощунственно сотрясают священные тени? Боян, Сковорода, Шевченко учили бескорыстию. Не голод, не нужда вели к преступлению. Почему в вечных, страшных и святых днях Ленинградской блокады именно голод и страдание высветили обостренную нравственность и бескорыстный стоицизм? Почему ныне служащий морга, выдавая потрясенной семье тело бабушки и матери, спокойно предлагает: «Пересчитайте у покойницы количество зубов ценного металла», не смущаясь ужасом сказанного? «Меняется психология, — говорит мне, щурясь по-чеховски, думающий адвокат, — ранее убивали попросту в "аффекте топора". Недавно случай был: сын и мать сговорились убить отца-тирана. Сынок-умелец подсоединил ток от розетки к койке отца. Когда отец, пьяный, как обычно, на ощупь лежа искал розетку, тут его и ударило. Правда, техника оказалась слаба, пришлось добивать». Только двое из наших героев были ранее судимы, и то лишь за членовредительство. Значит, они были как все? В ресторанах они расплачивались золотом, значит, вокруг все знали? Чья вина здесь? Откуда выкатились, блеснув ребрышками пробы, эти золотые червонцы, дутые кольца, обольстительные дукаты — из тьмы веков, из нашей жизни, из сладостного Средиземноморья, из глуби инстинкта? Кому принадлежат они, эти жетоны соблазна, — мастеру из Микен, недрам степи или будущей ларешнице?

Кто потерпевший? Кому принадлежат подземные драгоценности, чьи они? Мы стоим на 10-м километре. Ничья трава свежеет вокруг. Где-то далеко к северу тянутся ничьи луга, ничьи рощи разоряются, над ничьими реками и озерами измываются недостойные людишки? Чьи они? Чьи мы с вами?

ОЗЕРО

Я ночью проснулся. Мне кто-то сказал:

«Мертвое море — священный Байкал».

Я на себе почувствовал взор,

Будто я моря убийца и вор.

Слышу — не спит иркутянин во мгле.

Курит. И предок проснулся в земле.

Когда ты болеешь, все мы больны.

Байкал, ты — хрустальная печень страны!

И кто-то добавил из глубины:

«Байкал — заповедная совесть страны».

Плыл я на лодке краем Байкала.

Вечер посвечивал вполнакала.

Ну, неужели наука солгала

над запрокинутым взором Байкала?

И неужели мы будем в истории —

«Эти, Байкал загубили которые»?

полный текст поэмы Андрея Вознесенского "Ров" http://er3ed.qrz.ru/voznesensky-row.htm


крымчаки - тюрки-иудеи, коренной народ КрымаКрымчаки - небольшая часть крымского населения, сформировавшаяся в немногочисленную народность в средневековый период крымской истории. Во времена Крымского ханства общины крымчаков проживали в Карасубазаре и Кафе.

В XIX в. основными занятиями крымчаков были ремесла, связанные с кожевенным производством. Среди них отмечают производства кож и сафьянов, различной обуви, седельное и шорное дело, изготовление шапок.

Разговорным языком крымчаков до середины прошлого столетия был крымчакский язык – чагатай. В годы Великой отечественной войны фашистами было уничтожено более 80% крымчаков. В настоящее время в Крыму проживает 204 крымчака.

 


Вечный сон Александра Ткаченко

Александр Люсый

Мы были с Сашей Ткаченко земляками, не один десяток лет прожили в Симферополе, а с недавних пор стали культурологами. Обычно отмечающий выход каждой из более десятка своих книг стихов и прозы многолюдными презентациями, он особо не афишировал, что в прошлом году защитил в Российском институте культурологии диссертацию "Культура защиты прав человека в правовой культуре постсоветской России (на материале дела военного журналиста Григория Пасько)".

Возможно, если генеральному директору русского ПЕН-Центра расширять свою деятельность и на научную сферу, логичнее было бы, чтобы это была политология. Однако поэт (Андрей Вознесенский любил публично называть его "мустангом" и именно с ним в течение десятка лет устраивал в Крыму совместные поэтические вечера) и прозаик, которого за его правозащитную деятельность также можно назвать и политиком, все же пошел именно в культурологи. Думаю, следующую, докторскую, диссертацию он вполне мог бы посвятить стратегии творческого поведения (как в России советской, так и послесоветской).

Несколько дней назад в библиотеке-фонде "Русское зарубежье" состоялась презентация последней книги Александра Ткаченко, "Осень крымчака", посвященной исчезающему народу. Некоторые из выступающих и самого слова такого раньше не знали - крымчаки. Но почти все старались обыграть тему поэзии и футбола. Ткаченко в прошлом был футболистом, выступал не только за симферопольскую "Таврию", но также за "Зенит" и "Локомотив". И лишь теперь я понял происхождение особой ткаченковской стратегии гласности.

Почти под занавес этого вечера в зале появился Андрей Вознесенский, написавший в 1986 году поэму "Ров". Тогда именно он забил точный поэтический "гол" - с точной подачи Ткаченко. Выход этой поэмы стал большим общественным событием. Был поставлен заслон гробокопателям, добывавшим золото и другие драгоценные вещи из захоронения 12 тысяч мирных жителей, расстрелянных во время войны фашистами неподалеку от Симферополя, и появился памятник жертвам. Во рву оказались не только евреи и крымчаки, но именно для последних, учитывая и тогдашнюю их малочисленность, это стало практически полным уничтожением. Поднимать такую тему в тогдашних условиях лучше было из центра, вот Ткаченко и послал туда "передачу".

Но в случае со "Сном крымчака" он сам прошел все поле, "сделал игру" и забил самостоятельный красивый гол. Это не научное исследование, здесь повести, притчи, новеллы. Получилась художественная "энциклопедия" жизни и смерти, умирания и воскрешения древнего народа с трагической судьбой, украшенная старинными фотографиями. Так Ткаченко (по отцу, командиру партизанского отряда в Крыму, украинец, по матери - крымчак) стал большим национальным героем маленького народа.

Интернет пестрит сообщениями о внезапной для всех смерти Александра Ткаченко. Возникают и неточности. На "Полит.ру" его первая прозаическая книга названа "Футбол". На самом деле - "Футболь" (с мягким знаком на конце - и репродукцией собственной картины на обложке, с футболистом-распятием).

источник http://www.russ.ru/pole/Vechnyj-son-Aleksandra-Tkachenko