В Крыму многое в последние годы меняется, и далеко не все в лучшую сторону. Модно стало писать, думать, говорить о славных личностях 19 века и начала 20. Но вот из «горячих 1990» все еще «сытной темой» являются бандиты, якобы романтические и чем-то якобы интересные.
Владимир Карлович Вагнер не выглядел романтично. К тому же он был занят зарабатыванием денег для Артека, работой со спонсорами (мультинациональными корпорациями) и прессой («журналюгами»).
Даже умер он не особо романтично — от ожирения.
атака клонов: Руслан Тутов (Симферополь) изображает двойника Владимира Вагнера. Кинофестиваль в Артеке 1997Владимир Вагнер учил детей не стесняться вызывать к себе внимание, не стесняться быть смешными: у него это получалось очень просто при его полноте и внешности Карабаса-Барабаса.
В очень трудный период перехода от советской тоталитарности (с ее бездонным бюджетом) к рыночной нищете в 1990-е годы Артек создал необыкновенную команду и совершенно неожиданную, но очень плодотворную модель развития. К сожалению, сейчас о ней почти никто не помнит.
Эта модель основана на детском творчестве и «большом ребенке» который живет, как это не удивительно, во многих сильных и богатых взрослых. Когда-то, в 1920-х эту модель смогли развить Феликс Дзержинский, Зиновий Соколов, Антон Макаренко и другие, вырастив целое поколение героев.
Артековцы 1990-х также не потерялись в этой сложной жизни.
Владимир Вагнер, благодаря системе кинофестивалей, смог втянуть в орбиту Артека еще многие тысячи талантливых детей, которым путевку в любой детский лагерь получить было не реально.
Международные кинофестивали в Артеке, помимо всего прочего, создали еще уникальную маркетинговую среду, на эффективность которой сразу обратили внимание могучие мультинациональные корпорации (Nestle, Pepsico и т.п.).
Я копирую здесь две статьи о Владимире Вагнере, прежде всего, как повод для научного обобщения и новой методики работы детских оздоровительных и развивающих учреждений. Как пример удачного баланса коммерческих и духовных задач.

Большая просьба к тем, кто сохранил видео-репортаж о VI международном кинофестивале в Артеке, выйти на связь.

Володя Вагнер родился 4 августа 1958 года в Казахстане, в городе Караганда. 14-летним ребенком отдыхал в «Артеке» в «Янтарном» лагере. В 1975 году, окончив школу, остался работать в этой школе старшим вожатым. Оттуда ушел в армию. Отслужив, вернулся на прежнюю работу.

В 1981 году был направлен во Всесоюзный пионерский лагерь «Артек». Первые пять лет работал вожатым лагеря «Полевой», затем — методистом «Речного», старшим вожатым «Янтарного», руководителем инновационных программ. С 1993 года Владимир Карлович — бессменный организатор, режиссер-постановщик Международного детского кинофестиваля «Артек».

Он автор большинства крупных артековских праздников. Заслуженный деятель искусств Крыма. Володя не просто работал в «Артеке», он отдавал ему всего себя. Он ушел из жизни 7 июля 2000, когда еще не успели отшуметь восторги по поводу его последней работы — шоу-открытия VIII Международного детского кинофестиваля «Артек». Сайт МДЦ «Артек»

1999
Международный детский кинофестиваль в «Артеке» славится не только конкурсными фильмами и заезжими звездами. Все, кому когда-либо посчастливилось побывать здесь, с неподдельным восхищением вспоминают необычное шоу открытия кинофестиваля. Режиссер этого яркого феерического праздника -бесконечно влюбленный в свое дело и в детей Владимир Вагнер. Именно благодаря ему из года в год слетаются в «Артек» из разных уголков СНГ талантливые дети, чтобы радовать зрителей своим не по-детски профессиональным актерским мастерством.

— Владимир Карлович, как Вам удается создавать такой праздник ?

— Просто и сложно одновременно. Каждый год, начиная подготовку шоу открытия международного детского кинофестиваля, я уверен, что ничего не получится. Повторяться не хочется, а новое рождается в муках…

Обычно я делаю очень мягкие, лиричные вещи, где-то грустные. А в этот раз мне захотелось сделать action (действие — англ.). В результате самого действия не получилось, а рассказ про действие вроде сложился.

Вообще, я бы ничего не сделал один. И это не банальность. У меня огромное количество друзей. Это блестящий московский композитор Ольга Юдахина, замечательный аранжировщик Миша Дагаев, театр, дети. Фантастические балетмейстеры из Кировограда Галина и Владимир Чайковские.

— Ваше шоу уже пользуется авторитетом.

— Принять в нем участие — большая честь. Нашему генеральному директору каждый год удается выбивать для участников шоу бесплатные путевки в лагерь. И благодаря этому дети и их руководители имеют возможность вкладывать высвобожденные средства, например, в новые костюмы. Они ведь готовятся к участию в шоу — как Наташа Ростова к первому балу. Для них это суперсобытие. Вот Вы говорите, что в Москве нет ничего подобного. Это неправда. Есть. Я делал подобное шоу. (Смеется.) В «Олимпийском» в прошлом году. Помните, было представление «Дисней на льду»? И в рамках этого шоу проходил детский фестиваль. «Дисней на льду» провалился, мы же имели громадный успех.

— В программке, которая издается специально к открытию кинофестиваля, Вы обозначены как автор сценария, текстов песен и как главный режиссер.

— Главный — потому что у каждого эпизода есть свои режиссеры, мои ученики. Им всего по шестнадцать — семнадцать лет (старшему — двадцать семь, но он со мной работает уже семь лет). Я всегда говорю, что именно здесь они умнеют.

— Не только умнеют…

— Да. Это для них еще и веселая тусовка. Это допуск туда, куда не все могут попасть. Например, на корабль, где живут гости, или на банкет, где можно постоять рядом со звездой, или, например, иметь возможность Леню Якубовича провести на машине метров триста с ветерком.

— Дети-артисты приезжают в «Артек» специально участвовать в Ваших представлениях?

— Дети из разных стран едут сюда работать. Потому что у них есть потребность самовыразиться. Потребность чувствовать себя самыми-самыми. И когда я разговариваю с ними, всегда говорю, что они гениальны, что они самые талантливые.

— Это ребята из профессиональных коллективов?

— Это очень высокого уровня детское творчество. Мы приглашаем разных детей. Есть суперколлективы, такие как «Эксцентрик-балет» из Екатеринбурга и малыши из кировоградского ансамбля «Росинка», которые в этот раз вытворяли настоящие чудеса. Остальные гораздо слабее. Но быстро подтягиваются. Потому что в совместном творчестве за три дня можно сделать то, что человек не успеет за один год.

— Ваше шоу было сказочно освещено. Кто ставит свет ?

— Два брата — Владимир и Юрий Андрющенко, безумно влюбленных в свою работу, блистательные фейеристы, настоящие художники по свету.

— На большом экране, параллельно происходящему на сцене, демонстрировался интереснейший детектив. Кто снимал фильм?

— Есть такой гениальный Леонид Старожук из Харькова, руководитель студии «Телекомикс». В этой студии занимаются дети четырнадцати — пятнадцати лет, хорошо владеющие профессиональной кинотехникой. В этом году в «Артек» приехали четыре студийца, и Старожук с ними. Выбрав детей-артековцев, сняли, а потом и смонтировали настоящий детектив.

— А как обычно проходит закрытие детского кинофестиваля ?

— В этом году — это гала-концерт.

— Гала-концерт звезд?

— Детей-звезд. Если для шоу открытия кинофестиваля все номера специально поставлены нами, то на гала-концерте дети показывают, на что способны сами.

— Не раз слышала от артистов, режиссеров, что это самое сильное представление, какое им удавалось видеть на всевозможных кинофестивалях.

— Говорят, ничего подобного нет ни на одном кинофестивале. Говорят, последнее шоу — самое сильное из всех, которые были поставлены в течение семи лет существования детского кинофестиваля. И так говорят каждый год. И каждый год мне кажется, что это правда.

— Вы сами ходите на конкурсные просмотры фильмов?

— Я очень люблю кино, а детское — обожаю. И все фильмы вижу до того, как их посмотрят дети.

— Люди творческие по-разному творят. Одни работают на зрителя, другие — на себя…

— У Толстого есть теория разумного эгоизма. Суть ее заключается в том, что человек должен быть эгоистом, а его эгоизм должен приносить радость окружающим. Я разумный эгоист. Я работаю для себя, и мне доставляет огромный кайф радовать детей. Мое удовольствие состоит в том, что от моей работы хорошо другим. В подвале, когда идет шоу (во время представления Владимир Карлович находится в подвале под сценой), я уже ничего не делаю. Работают мои ребята. А я сижу в кресле, качаю ногой, очень переживаю, обливаюсь потом. И все время задаю себе один и тот же вопрос: как там дети? Мне не важно, что скажут о моей работе взрослые, я к этому отношусь почти равнодушно. Вот когда сегодня подошла маленькая девочка и сказала: «Дедушка Вова, мне понравилась Страшилка», — я был счастлив.

— Да, мальчик, сыгравший профессора Мориарти, очень артистичен. Хоть и похож больше на маленького ангелочка.

— Он чертенок, этот юный профессор Мориарти. Измучил всех. Он такой звездун. Сережке Кириллову всего семь лет, а слышит он что-то только на сцене, выполняет любые задачи только на сцене. В быту невыносим, а на сцене — ангел.

— Владимир Карлович, Вы представляете, кто Ваш зритель ?

— Очень хорошо представляю. Потому что много работаю с детьми. И знаю, пусть и очень самонадеянно звучит, что детям нужно. А детям нужен сюжет — это раз. Детям нужен характер или сильный лиризм -это два. Детям все должно быть понятно, то есть на сцене не должно быть никакого символизма, — это три.

— Когда у Вас в одном углу выступает дрессировщица со змеей, в другом — поет девочка, а в центре сцены — маршируют барабанщицы, все это сделано осознанно. Как же Вы проводите логические нити на сцене?

— Пытаюсь создать себе картинку. Например, для этого представления, которое называлось «Страшный-страшный, добрый-добрый кинодетектив», я пытался, чтобы было страшно в каждом уголке сцены. Змея — это страшно? Страшно. Бело-красный цвет вызывает тяжелые ассоциации? Да, инквизиция ходила в бело-красном. Черный цвет тяжел для восприятия? Тяжел. А чтобы при этом не было страшно по-настоящему, на экране показывается ироничный детектив. И шуба-дуба-дуба-шуба (напевает) — играет шутливая музыка. Для того чтобы дети понимали, что все это игра. Я хочу их не пугать, а веселить.

— Дети и их родители могут увидеть Ваше шоу только в «Артеке» ?

— Каждый год дневник международного детского кинофестиваля показывается в телевизионном эфире: полностью — на украинском телевидении и отрывки — на НТВ.

— Вам не обидно, что Ваша работа умирает ?

— Ужасно обидно. Жду, когда появится какой-нибудь гениальный продюсер, который заинтересуется нашей работой. Ведь то, что мы делаем, можно делать в любом городе, на любой сцене.

— Вам, как режиссеру, хочется сделать что-нибудь для телевидения?

— Когда-то на АТВ была программа под названием «Стар тинейджер». В «Артеке» мы делали финал этой передачи — грандиозное танцевальное шоу. И программа пользовалась огромным успехом. Но мне всегда хотелось сделать… аборт по поводу этого ребеночка. Потому что я ошибся в людях, с которыми пришлось сотрудничать. Оказалось, что для них главное — не детская радость, детская эмоция, а совсем другое — деньги. Сейчас я занят тем, что придумываю программы на местном телевидении.

— Владимир Карлович, вы работает в жанре мюзикла. А Вам не хотелось бы делать большие театральные постановки ?

— Приехал я в «Артек» в восемьдесят первом году Пока работал шесть лет вожатым, увлекся театральными представлениями. Потом открыл собственный театр, в котором играли дети, приезжающие в «Артек». Театр был с буфетами, программками. С собственным репертуаром — мы ставили по пять-шесть спектаклей в месяц.

— Вы живете в Ялте?

— Не в городе — здесь, в «Артеке». Как раз рядышком с той площадкой, на которой все шоу и происходят.

— У вас свой дом?

— Я живу в общежитии, в комнате восемнадцати метров.

— Неужели руководство лагеря не хочет предоставить Вам отдельную квартиру?

— Оно предоставило бы, если была бы возможность. У меня хорошая комната. Нам с женой там очень хорошо.

— Она тоже работает в «Артеке»?

— На «скорой помощи». Она — детский врач. Мы с ней познакомились в «Артеке», когда я был вожатым, а она — доктором.

— Вы были в детстве пионером ?

— Очень активным. В лагере был дважды и каждый раз сбегал оттуда. В «Артеке» в четырнадцать лет провел целых два месяца (столько тогда зимняя смена длилась). Представляете, без папы с мамой…

— Из уст начальника лагеря Михаила Сидоренко слышала, что в этом году всесоюзная детская здравница закрывалась на зимнее время. Как сотрудники лагеря пережили это ?

— Трудно. Денег не получали. Хотя, Вы знаете, человеку ведь очень немного надо. Не могу сказать, что я аскет. Я очень люблю шикарную жизнь. Но ее было крайне мало. И слава богу! Поэтому если в моем доме нет ничего, кроме гречки, — это не страшно.

А то что жизнь в «Артеке» остановилась… У меня было ощущение кладбища. Ведь я посвятил двадцать лет жизни этой стране, этому лагерю. Мир был бесконечно прекрасен… И вдруг все умерло! Жизнь кончилась…

— Что изменилось, когда лагерь вновь заработал ?

— Остался страх, что это кладбище может повториться… Сейчас я верю начальнику, что такого кошмара уже не повторится. Даже если «Артек» и закроется на два месяца — на январь — февраль, ничего страшного не произойдет. Это гриппозные месяцы — зачем собирать детей, чтобы они чихали друг на друга. А у меня, например, появится время готовиться к будущим программам, ездить в Киев, в Москву. Я был даже в Америке. Еще в пяти-шести странах мира. Какие лагеря в Штатах! Во-первых, там это очень прибыльная индустрия. Поездка в лагерь — это возможность общения. И все лагеря узкоспециализированные. Ребенок едет в лагерь, где у него есть, допустим, своя лошадь. Или в лагерь, где учат плавать с аквалангом. Или вышивать крестиком. Лагеря очень аскетичны. Горячая вода и туалет — это само собой. Но там все живут в огромных бараках, в кабинах по тридцать человек.

— Вы были свидетелем таких же праздников и шоу в Америке, как в «Артеке» ?

— Таких действ вообще нигде в мире нет. Это же чисто советский подход.

— Хочется что-нибудь позаимствовать у американских лагерей ?

— Ничего. Кто-то сказал, что Америка — это страна, победившая двоечников. Это страна, в которой хорошо посредственности, винтику. Ничего плохого не имею в виду. Я влюблен в Америку и американцев — в этих наивных детей с толстыми кошельками. Но жить с ними больше месяца или двух рядом или внутри их сообщества -это, извините, не для нас.

— Владимир Карлович, поделитесь секретом: где Вы черпаете энергию? Как восстанавливаете силы?

— Вообще, я трачу силы так, что до дому добраться не могу. Это очень плохо. Это означает, что я недостаточно культурный человек. Не умею собой управлять. Ну уж какой есть! Я люблю сидеть в кресле, ничего не делать, смотреть в телевизор, дремать. И чтобы мне подавали кофе…

— Как рождаются новые идеи? Вы наблюдаете заработай других режиссеров?

— Я вижу работы коллег, но, как правило, они мне не нравятся. Видел шикарные детские спектакли, видел американские мюзиклы на Бродвее. Все это гениально, потрясающе. Но это на меня никак не влияет. Не потому что они бездарны, а я талантлив. Мне не нравится, что кто-то делает что-либо талантливее, чем я. И злюсь по этому поводу Недавно мне показали песню «Птица», текст к которой написал Юрий Энтин. И я разгневался на композитора, потому что он сочинил песню не на мой текст. Сначала даже отказался ее слушать, замкнулся, разбросал все в доме. Потом эта песня зазвучала в моем шоу, посвященном открытию детского кинофестиваля в «Артеке».

Кстати, вот за эту программку к открытию мои ассистенты получили по мозгам. Потому что забыли указать авторов текста песни «Птица» Юрия Энтина, музыки и текста песни «Машины времени», музыку Имре Кальмана. Подобных вещей делать нельзя.

— Нравственные законы?

— Вот! Мы с Вами и выскочили на категорический императив. (Улыбается.) Да, этот нравственный закон во мне. Мне, слава богу, не надо ничего ни у кого воровать. Да я просто не смогу этого сделать. Мне гордыня не позволит.

— А горды Вы бываете чем-нибудь?

— Ничем. Я не горжусь, а я иногда бываю доволен собой. Тем, что делал что-то полезное в какие-то моменты жизни. Доволен, например, что вырвался из города, в котором родился.

— Где Вы родились ?

— О, в тюрьме народов. В Караганде. Раньше там был знаменитый гигантский лагерь «Карлаг», окруженный колючей проволокой. А потом проволоку сняли, и получилась Караганда. На нашем доме было написано: «Трудящиеся Октябрьского района! В нашем районе живут представители девяноста четырех национальностей». Правильно, всех, кого сажали, те и живут. И до сих пор живут. Последний раз я там был одиннадцать лет назад. Хотя меня всегда тянет туда. Но я рад, что уехал. Рад, что смог осуществить какие-то свои мечты. Рад, что общался с людьми, о встрече с которыми мог раньше только грезить. Что могу говорить с Григоровичем, с Тонино Гуерра, что Давид Черкасский, пробегая мимо, говорит ОК! Что Элем Климов жмет руку и говорит — привет, коллега! Мне это приятно.

— Владимир Карлович, Вы имеете какое-нибудь отношение к композитору Рихарду Вагнеру?

— К Вагнеру? К папе Карло Вагнеру я имею самое прямое отношение. (Улыбается.) Дело в том, что Вагнер — очень популярная немецкая фамилия. Как Петров в России. Мои предки — немцы и евреи. Я, как это называется, — горючая смесь. Хотя в моих жилах течет больше немецкой крови. Моя мама — немка. Предки ее из тех екатерининских немцев-менонитов, которых преследовали на родине за веру и которых Екатерина позвала поднимать вновь присоединенные земли Северного Причерноморья. В Екаринославской губернии (сейчас Днепропетровская область. — Авт.) была немецкая колония, где немцы жили из века в век, пока их не раскулачили, а потом интернировали. Так они оказались в прекрасном городе Караганда. Папины предки — из Литвы. И были они убежденными коммунистами. Работали в Коминтерне. Бабка была убежденная троцкистка. Гордилась, что сидела двадцать восемь лет за убеждения. Так троцкисткой и померла. Я ее никогда не видел… Родители мои сейчас уже пенсионеры. А вообще папа — технарь, мама — медик.

— То есть никакого отношения к творчеству…

— У меня мама очень артистическая натура. Вся состоит из заламывания рук и закатывания глаз. Вся такая… Несмотря, что очень суровый человек. А папа когда-то играл во вспомогательном составе театра. Он талантливо исполнял роль генерала Кэрна — об этом даже было напечатано в желтой от старости газетенке, которую я нашел среди его бумаг. Когда папа был молод, при употреблении допинга он красивым, поставленным голосом вопил: «Я волком бы выгрыз бюрократизм!»

Напрямую ни он, ни мама никакого отношения к искусству не имели. Но мама мечтала, чтобы Вова стал принцем…

— Мамина мечта сбылась?

— Нет… Я стал шутом при короле. А это почетнее.

— При короле?

— Король — Его Величество Дети. Получилась уродливая какая-то сентенция… Я — клоун, я — детский шут. Такое у меня призвание.

— Дети Вас называют Папа Карло Вагнер…

— Когда приходят открытки папе Карло, наши почтальоны всегда знают, кому их надо отнести.

— Как родилось это прозвище?

— Каждый месяц рождается вновь и вновь. Последнее время меня чаще стали называть Карабасом-Барабасом.

— Вы стали менее веселым ?

— Не-ет. Я отрастил бороду. Правда, позавчера сбрил…

— И Вам нравится, что Вас так называют ?

— Ага. Я люблю образы.

— Ваш образ меняется ?

— Я маски меняю.

— Это помогает творчеству?

— Да. Я люблю поиграть.

— Вы любите розыгрыши ?

— Вы знаете, нет. Потому что розыгрыши, как правило, бывают жестокими. А я жестокость тяжело переношу. Поэтому я не люблю первое апреля. Не люблю, когда людей сажают в фонтан. Не люблю, когда мажут пастой спящего.

— А что Вы любите ?

— Поесть. Готовить люблю. Раньше очень любил ходить в театры… Да и сейчас все равно хожу. Вот в Киеве нет приличных драматических театров. А московский репертуар, думаю, знаю неплохо.

— Что Вам нравится ?

— Скажем так, очень разные вещи. Последние два года я почти нигде не был, потому что тяжело болел. А раньше… Люблю Ленком. Потому что люблю праздничную театральность. Да, может быть, там нет глубоких идей, но есть блестящие актеры. Чурикова, которая потрясает меня своим мастерством. Там есть прелестные молодые ребята. Певцов, который так поразительно играет Треплева и Фигаро! Мне очень нравится захаровская «Чайка». Мне кое-что нравится у Трушкина. Я люблю Анатолия Васильева, но он ведь очень давно ничего не делает. Фоменко вообще для меня отец родной.

— Владимир Карлович, Вам не хотелось пригласить поработать тех актеров, которые Вас так потрясли ?

— Знаете, я имел такой опыт. Приглашал Маргариту Борисовну Терехову и Ирочку Муравьеву. Это не срабатывает. Детям интересно прежде всего, когда выступают их сверстники. Для них важно, что артисты на сцене такие же, как они.

— Что для Вас счастье?

— Хотел сказать: счастье — это когда тебя понимают. (Смеется.) Для меня счастье, когда работа сделана. Тогда я испытываю полное опустошение и абсолютное счастье, что завтра не надо никуда идти, ни с кем бороться и ничего доказывать. А могу сидеть в своем кресле и играть в компьютерные игры. Мне очень повезло: начальство позволяет мне быть иногда безалаберным. И мое ощущение счастья не входит в конфликт с трудовой дисциплиной.

— Мне кажется, что ребенок, увидевший Ваше представление однажды, обязательно запомнит его на всю жизнь.

— Вряд ли он вспомнит уже дня через три, о чем было представление, но ощущение счастья, праздника сохранит на всю жизнь. Это послевкусие останется навсегда. Я и работаю для послевкусия.

А вообще в моей работе много интересного, много печального. Жизнь была тяжелая, потому что я та белая ворона, которую клюют не за то, что она белая, а за то, что на ее фоне видно, что все остальные — серые.

Источник информации: Ирина Иванова, журнал «Лица«, октябрь 1999.

* * *

2000

Вагнер умер 7 июля 2000 года. Весь год, прошедший без него, общие друзья меня спрашивали, соберусь ли я наконец что-то о нем писать. За всю свою жизнь он удостоился одного очерка в журнале «Вожатый», нескольких упоминаний в отчетах об артековском кинофестивале и замечательной статьи Аллы Боссарт, познакомившейся с ним как раз на одном из этих фестивалей. Человек вроде него заслуживал большего, не говоря о том, что друга более близкого у меня не было. Однако написать о нем я никак не мог, и не потому, что не находил слов, — Вагнер был фигура необычайно колоритная, мечта портретиста, — а потому, что написать о нем теперь значило бы окончательно признать его мертвым, а признать его мертвым значило бы оторвать от себя слишком большую часть собственной жизни. Но видя, как постепенно смыкается над ним время, как мало меняется мир без Вагнера и как мало осталось даже от него, такого пылкого, громогласного, во всех отношениях обильного, — я хочу все-таки про него рассказать. Еще и потому хочу, что люди вроде Володьки сами по себе задают масштаб времени, чем бы они ни занимались. Ужасно все измельчало, какая-то сплошная второсортица окружает нас теперь. Всякое напоминание о Вагнере подтягивает нас к его масштабу и заставляет встряхнуться. Пора бы.

Плохо ему стало утром, за три дня до окончания детского кинофестиваля, художественным руководителем которого он числился и для которого сочинял грандиозные шоу открытия и закрытия. Открытие, как всегда, было шумное, феерическое, с новыми песнями на его стихи, песнями, которые лучше всего слушать под черным небом с бесчисленными звездами: самую грустную, об ангеле-хранителе, он написал последней. Седьмого он стал задыхаться, вызвали «скорую», и врачи сказали, что надо немедленно везти в Симферополь: под руки свели в машину, рванули через перевал, на перевале ему почему-то вдруг стало лучше, он стал ворчать, что вот теперь без него не сумеют отрепетировать закрытие, чуть не заставил разворачиваться, но врачи, да и сопровождающие дети, главные его помощники по подготовке шоу, настояли. В больнице его положили в палату, там он вдруг весь покраснел и задохнулся в считанные секунды. Никто не успел даже позвать врача.

Его отпевали в день закрытия фестиваля, весь «Артек» приехал на кладбище, бессчетные его воспитанники со всего бывшего Союза сорвались с мест и прилетели в Симферополь. Стояла дикая жара, все потели и отдувались, и можно было себе представить, каково давалась ему любая вылазка в это пекло; большую часть дня в последний год он проводил в своей крошечной комнате, вечной четыреста тринадцатой комнате общежития «Олимпийское», откуда так никуда и не успел переехать (отдельную квартиру выделили за неделю до смерти, он хотел въехать после фестиваля): в комнате у него стоял кондиционер, и только под этим кондиционером он мог дышать. Выражение лица у него было напряженное, сосредоточенное и сердитое: человека оторвали от срочной работы. У гроба я впервые увидел его мать и сестру: судьба его сложилась так, что большую часть своей жизни он прожил без семьи. Мать держалась (о сдержанности ее и строгости он много рассказывал), сестра рыдала в голос; как и следовало ожидать, обе почти ничем на него не походили, разве что в широком, добром лице сестры мелькает что-то вагнеровское, но она светло-рыжая, а он был черный, как вороново крыло, смуглый, в последние годы отрастил бороду (кто-то говорил, что из желания спрятать второй подбородок, кто-то — что просто надоело бриться, а я думаю, что борода была выражением нового его статуса, новой солидности и, увы, нового возраста).

Мы все не верили, что он так болен, а он доживал последние дни, доглатывал последний, сухой, ненасыщающий воздух. И все, что мы могли теперь для него сделать, — это накидать над ним курган желто-белой глины. Потом подали автобусы, и всех повезли в «Артек», в самую большую его столовку «Круг», что в Лесном. Возле «Круга», как всегда, бегали веселые дети, покупали в киоске мороженое и воду — дети ничего не знали, не понимали, он не работал в последнее время в отрядах и редко появлялся на людях. Столы в «Кругу» были накрыты для поминальной трапезы, по-артековски щедрой и по-артековски скудной: выставили все, что могли, но могли немногое. Как всегда, когда собирались его друзья и ученики — люди чрезвычайно близкие и до сих пор продолжающие разговор с того места, на котором сколь угодно давно прервали его, разъезжаясь, — в зале, несмотря на скорбный повод, воцарилась обстановка веселья и доброжелательства; и кто-то уже пошутил, что единственным серьезным поводом для вагнеровского недовольства в этой ситуации был бы обед. Все прошло по высшему разряду, а вот обедом этим он бы не наелся. Я думаю иногда: не кощунственно ли было то, что в тот день мы очень много смеялись? Нет, он бы радовался. Прежде всего, что съехалось так много людей, которых он любил и которых не всегда мог собрать. А тут нате, пожалуйста, и выпускники двадцатилетней давности, его первые дети, и друзья-журналисты, и актеры из Москвы и Киева. И ближайший круг, который хоть раз в году, да непременно выбирался к нему, потому что жизнь без этого была не жизнь, и он громогласно ликовал и всех селил у себя, до того доходило, что приходилось ему перебираться на балкон. Но он с удовольствием храпел и там.

Кстати, в предпоследнюю нашу встречу, в марте прошлого года, я завернул в «Артек» по чистой случайности, оказавшись неподалеку в командировке, и решил навестить любимых друзей. Вышло так, что попал я туда в три часа ночи, гостиница «Адалары» переполнена, и я пошел к Вагнеру, в четыреста тринадцатую. Дверь была, как всегда, не заперта. Он полудремал в кресле (лежать не мог весь последний год) и, увидев меня, ничуть не удивился, как будто я и должен был среди ночи, в марте, без предупреждения, впереться к нему в дом. «Здорово, — сказал он. — Чаю? Белье в диване, раздевайся и ложись. Я ужасно рад, мой дорогой», — и засопел снова.

Так было принято, и за это в том числе я так и полюбил это самое странное место на земле, последний оазис подобного отношения к жизни. В «Олимпийском» давали в долг, когда могли, не спрашивая, зачем тебе и когда вернешь. В «Олимпийском» кормили, когда могли, и только радовались гостю, даже если еды не хватало самим. И не открыть дверь гостю, во сколько бы он ни пришел, тут могли, только если хозяев не было дома.

Владимир Карлович Вагнер родился в Караганде 7 августа 1957 года в семье высланных немцев. Семью он любил, а Караганду терпеть не мог. Вообще есть интересная примета гения, он всегда очень резко выламывается из своей среды; вот генезис таланта еще проследить можно, а гений всегда ни в мать, ни в отца, и непонятно, откуда вообще на выжженной почве Караганды мог процвести цветок вроде молодого Вагнера. Он с самого детства обожал театр и музыку, знал их так, что немногие могли с ним посоперничать. Беспрерывно читал. Ни к одной прагматической профессии не питал ни малейшего интереса.

В советское время таких детей необязательно придушивали во младенчестве двором и школой. Вагнеру повезло, и он был замечен, пылкие его сочинения и музыкальные композиции сделали свое дело, да и в музыкальной школе он был на хорошем счету (играл на фортепиано, и, кстати, очень прилично). В общем, когда на Караганду пришла очередная разнарядка, в «Артек» отправили его.

И он увидел весь этот рай между Гурзуфом и Аю-Дагом, окунулся в море, поел винограда, который все артековцы в изобилии воровали на опытных полях близлежащего Магарача, и понял, что на свете есть не только сухая степь и каменные коробки его родной Караганды. Было ему тринадцать лет, самое переломное время. И Вагнер поклялся вернуться сюда.

Он бы вернулся сразу после школы, но загремел в армию по выходе из педучилища. Об этом периоде его жизни, и без того освещаемой им не слишком охотно, известно меньше всего. Он был уже тогда так толст, что на него не налезли ни одни сапоги, — это единственное, о чем он рассказывал. Но отслужил как-то (насколько я помню, в Забайкалье): некоторый свет на условия службы может пролить тот факт, что в армии он похудел ровно вдвое. И потому в вожделенный свой «Артек» после полугода работы преподавателем музыки в школе вернулся, что называется, тонкий, звонкий и прозрачный.

Я очень хорошо себе представляю это его возвращение в семьдесят восьмом году, представляю, как стоял он высоко на трассе около бетонного пламени, обозначающего собою поворот на «Артек», и смотрел на раскинувшуюся перед ним бухту, где ему предстояло стать собой, жить и умереть. По склону вился сухой кустарник, сбегала вниз желтая колкая трава, рос над бетонным пламенем гигантский тутовник, и, уж конечно, какие-нибудь сбежавшие дети объедали его, сидя верхом на толстых нижних ветках. И Вагнер стоял там с удовлетворенным видом человека, знающего, что вот его место на земле, что он пришел сюда и никуда не уйдет отсюда.

Впрочем, попытка уйти была: в восемьдесят девятом, кажется, году ему все надоело. Его сильно зажимали, перестройка до «Артека» добиралась медленно, жизнь вожатого та еще жизнь, между нами говоря, и денег совсем не стало. В общем, он собрался и уехал в Караганду, прожил там полгода и не выдержал — вернулся обратно. Вот так же, наверное, и с тем же тощим чемоданом (вещей до самого последнего времени почти не имел, начал закупаться только после сорока) стоял он на том же месте, на обочине трассы, глядел вниз и с тем же удовлетворением, хоть и мрачным, сознавал, что деваться некуда.

То есть желание уехать, разговоры об отъезде — все это, конечно, периодически возникало. Когда зарубалась какая-нибудь очередная его грандиозная идея или тормозилась революционная инициатива, он шел угрюмо лежать к себе в четыреста тринадцатую или в офис, иногда перед этим напиваясь с горя. Потом ему обычно бывало очень плохо. Вообще, когда Вагнер страдал, это была буря, взрыв, стихийное бедствие. Как у всех гениев, крошечная неудача вызывала у него мировую, совершенно несоразмерную скорбь, скорбец, по-бэгэшному говоря. Как-то утешать его пришла достаточно большая толпа — все юнкоры, выпускавшие газету «Остров А», и я с ними во главе.

— Уйдите все! — хрипло кричал Вагнер. — Я уже знаю, как я кончу свою жизнь! Я вернусь в Караганду… они добьются, они выживут меня отсюда! Вернусь в Караганду… и буду со старым проигрывателем ходить по школам… ставить пластинки и рассказывать детям о музыке!

Эта душераздирающая картина так потрясла его самого и детей, что девчонки наши расплакались, а Вагнер несколько приободрился, «в душе хваля свою способность порой так ярко выражаться». Опять-таки как истинный гений, он с поразительной легкостью менял настроения, стоило ему хоть на самом ничтожном примере убедиться в неизменности своей власти над людскими душами. «С песней под шарманку топать по дворам» ему не пришлось, но я и сам, помню, бросился ему на шею чуть не в слезах.

Поначалу его поставили вожатым, и таких вожатых больше не было. Дети роптали: у всех какие-то прелестные девушки, а у нас грозный кудрявый дядька. Но Вагнер, надо заметить, сам отбирал к себе детей, и все больше сложных. В «Артек» тогда не попадали «трудные», хотя он и с ними бы сладил, — попадали именно сложные, талантливые, часто закомплексованные. Он видел в них себя и проделывал с ними то же, что всю жизнь делал с собой, — учил проходить по лезвию ножа между комплексом неполноценности и манией величия, между изгойством и избранничеством, гордыней богатства и гордыней нищеты. Разумеется, набрать отряд из одних таких детей было невозможно, попадались всякие, и очень хорошо: Вагнер учил талантливых детей сосуществовать с менее одаренными сверстниками, умел в каждом выявить талант и многих интуитивно навел на будущую профессию. В девочке, не блиставшей красой и остроумием, он умел разглядеть педагогические способности, из близорукого трусишки делал астронома, хулигана превращал в меломана, а главное — он учил одиночек жить с людьми. При этом при собственной вызывающей заметности и яркости сам он старался быть кем угодно, другом, сверстником, объектом насмешек, но только не вождем и учителем, только не единственным утешением ребенка в суровом и глухом мире. И самым страшным врагом Вагнера была «коммунарская методика», то есть, грубо говоря, секта в самом современном, трудно распознаваемом и опасном ее варианте.

Он, разумеется, уважительно относился к Соловейчику, общался с ним, бывая в Москве, читал его книги. Он интересовался опытом педагогов-новаторов. Но сквозной персонаж Крапивина — учитель, духовный руководитель, сплачивающий детей на почве их чуждости и непонятности бездуховному взрослому миру, — вызывал у него стойкое отвращение. Сама идеология коммунарства, культивирование в подростках снобизма, сознания своей принадлежности к тайному кругу посвященных, казалась Вагнеру лучшим способом спровоцировать у ребенка душевную болезнь. Надо сказать, во многих кружках, где практиковались полуночные разговоры, игры в «свечку» и слушание Егора Летова, я видел в свое время неплохой способ противостоять пошлости и рутине обычной школы; Вагнер был первым, кто убедил меня, что любая рутина и любой официоз лучше восторженного и обреченного сознания своей избранности, что самое косное православие в тысячу раз лучше самой продвинутой секты. И классов или групп, где несколько десятков подростков сплочены вокруг своего одинокого, непонятого и великого учителя, он не любил с самого начала. Подвижники, подвинутые на своем подвижничестве, вообще были ему омерзительны; идея увода детей от мира в горы, к морю, в текосскую школу-коммуну, в замкнутую касту верных была органически враждебна самой вагнеровской педагогике, основанной на том, чтобы научить человека жить с людьми, делиться с людьми, работать с людьми.

И на этой почве у нас с ним бывали довольно частые стычки, ему казалось, что, набрав себе группу стажеров во время юнкоровской смены, я навязываю детям свою волю и учу их цинично издеваться над остальными взрослыми. «Ты зомбируешь детей!» — так и слышу его хриплый вопль с пресс-центровского дивана. О, как мы с ним друг на друга орали! О, как мы по три дня старательно не здоровались! «Скажите Вагнеру, что я прошу у него сигарету». «Скажите Быкову, что были бы — сам курил бы». Это кончалось бурными примирениями, попойками, попытками самооправданий. «И то сказать, — говорил он, — я спокойно лажу с таким количеством безразличных мне людей, а на тебя вешаю всех собак. Несправедливость». Но в этом и была высшая справедливость: своим он не прощал ничего, даже мельчайшей попытки встать над детьми и подменить их волю своей. Малейшее самолюбование, кокетничанье перед детской аудиторией вызывало у него почти физическую тошноту.

Кстати, познакомились мы при очень характерных обстоятельствах. Машка Старожицкая, нынче едва ли не ведущая политическая журналистка Киева, зазвала меня на юнкоровскую смену в «Артек» в 1990 году: то был мой самый первый приезд туда, и первый же раз заночевав в «Адаларах», среди олеандров, я понял, что мое место на земле тоже здесь; с тех пор я нигде больше отпуска не провожу, да и в несезон лечу туда при первой возможности. В рамках фестиваля детской прессы (не забудьте, время было самое перестроечное!) дети устроили клуб «Откровенно о любви» и собрались на первую беседу об интимных, что ли, отношениях, об их допустимости в подростковом возрасте. Я, естественно, на эту беседу пошел в надежде узнать много нового, побежали и другие коллеги-журналисты, в том числе довольно именитые. Мы расселись в заднем ряду и приготовились слушать. Детям было в основном лет по десять-двенадцать, и интимные отношения они обсуждали с таким жаром, с каким только в эти годы возможно перелистывать медицинскую энциклопедию. Мы, естественно, толкались, перехихикивались и заслужили возмущенное шипение одного совсем уж восьмилетнего карапуза:

— Если вам неинтересно, можете выйти!

Этот юмор в коротких штанишках переполнил чашу моего терпения, и я окрысился на мальца, да заодно и на всю эту чрезвычайно серьезную публику: дети, вы что, все это не шутя?! Вы полагаете, что эти вопросы могут быть решаемы теоретически? Не кажется ли вам, что гораздо полезнее было бы обсудить перспективу отмены тихого часа?!

И тут сидевший в углу высокий, толстый, чернокудрявый человек властно меня прервал и принялся доказывать детям, что они совершенно правы, что их затея прекрасна, но они выбрали несколько ложный угол зрения… Вот у него в пятом классе была ситуация, когда он никак не решался признаться в любви, — и пошел один из блестящих вагнеровских спектаклей, с вопросами в зал, с диалогами, с провокативными выпадами и хитрыми ловушками, нормальный разговор о дружбе мальчиков и девочек и о том, как следует реагировать на излишний интерес взрослых к этим отношениям… В общем, я впервые видел Володьку в этом качестве и был, конечно, потрясен легкостью и точностью импровизации.

Врут, что есть какие-то беспроигрышные педагогические методики; они есть на уровне примитивного и действительно эффективного манипулирования, но авторская методика остается неповторимой, и даже просто дать представление о ней не всегда удается. «Ты слышал Карузо?» — «Нет, но мне Мойше насвистел». Бесчисленные попытки заставить Вагнера написать хоть статью, хоть методичку всегда заканчивались крахом. Однажды он, получив заказ на статью для «Учительской газеты», просидел у меня в кабинете перед компьютером три часа, дымя как паровоз, плюнул и ушел есть. Стихи — это пожалуйста, от теории увольте. У него можно было научиться только отношению к делу, каким-то приемам, но он сам, первый, не стал бы ничего навязывать ученику и больше всего делал, чтобы тот не походил на него. Он скорее оберегал от соблазнов, в том числе самого страшного соблазна вождизма и пресловутого зомбирования, которое превращает детей в наркотически зависимую толпу.

Но приемы, приемы были, и весьма разнообразные. Ну, например: он знал, что у него в отряде курят, и никогда не запрещал этого. Более того, много курил сам. Но чтобы получить у него сигарету (а больше их взять в «Артеке» было негде), ребенок должен был подойти к нему, попросить ключ от комнаты, сбегать в комнату (она, как уже было упомянуто, не запиралась, но дети-то этого не знали!), взять сигарету со стола, вернуться… а бегать в «Олимпийское» — не ближний свет… Короче, он побеждал никотин не убеждением, а ленью, и к концу смены в отряде курил он один. Он, кроме того, постоянно подставлялся, умел быть смешным, он свое общение с детьми начинал краткой лекцией: «Дети, я толстый. Я знаю, что я толстый. Более того, я жирный. Шутить со мной на эту тему старо. Ищите у меня другие уязвимости».

Поскольку он был неистощим на истории, рассказы, анекдоты, поскольку с ним можно было ночь напролет проговорить о Стругацких, или Стивенсоне, или Стивене Кинге, которого он так любил пересказывать детям на ночь для успокоения нервов, — его никто и никак не обзывал. Более того, в последние годы его вожатства детей дополнительно сплачивало то, что его постоянно приходилось спасать. В распорядке артековской смены обязательно был поход на Аю-Даг, в последний раз он вполз туда в тридцать шесть лет (это действительно трудно), и вполз только потому, что весь его отряд его тащил и подпихивал. Но и больной, и почти уже неподвижный, он умудрялся выдумывать им небывалые развлечения, заключал какие-то пари, устраивал соревнования на знание кино, в которых проигравший должен был в жестяном банном тазике съехать с крутого склона в Полевом, распевая во всю глотку: «И я была девушкой юной, но только не помню когда!» А его капустники, с которых, собственно, его и стали в «Артеке» знать как сочинителя и музыканта! Из них потом выросли все его спектакли.

А спектаклей он поставил множество: «Дневник Анны Франк» (его пытались запретить, он пробил). Несколько праздничных, торжественных, пронзительных рождественских шоу, с падающим бумажным снегом, с пением рождественских гимнов… Тут надо сделать отступление о его тихой, ненавязчивой, почти скрываемой религиозности. Я помню, в сущности, только одно ее прямое проявление, когда у него вдруг пропали все деньги, отложенные на поездку в Москву (деньги вообще пропадали постоянно: терял, иногда крали): он побледнел и незаметно перекрестился на единственную икону, висевшую у него дома, — на самодеятельную, привезенную из Риги картинку, где Христос нес крест на Голгофу. Бог спас, деньги где-то нашлись (ему действительно позарез была тогда нужна эта поездка, без новых спектаклей, книг и знакомств он задыхался).

Кстати уж о воровстве, если зашла речь: с ним связано одно из самых счастливых воспоминаний о совместной работе. У Вагнера начали пропадать вещи, а поскольку в тот приезд я жил у него, пропадали в том числе и мои; список их оказался поразителен. У него (у нас) украли однотомник Гессе, банку сгущенного какао с сахаром, сувенирную прибалтийскую свечу в виде Вагнера (так считалось — это был толстый бородатый гном) и пачку бульонных кубиков. Потеря была тем серьезнее, что деньги у обоих были на исходе, на кубики мы возлагали самые серьезные надежды. Поскольку исчезновения не прекращались, мы пошли в пресс-центр, сели за компьютер и коллективно сочинили «Письмо местному вору». Всего, конечно, не помню, но был там такой фрагмент: «Конечно, мы понимаем, почему ты взял Гессе. Ты, вероятно, такой долбаный эстет, что любишь в компании таких же, как ты, самовлюбленных остолопов гордо заявить: «А я вот, б…, читал Гессе!» Мы понимаем также, почему ты взял какао. Такому, как ты, без какао не осилить и одной строчки Гессе. Мы так и видим, как ты лежишь, сволочь этакая, на животе, при нашей свече, перед открытой банкой какао: страничка — ложечка, страничка — ложечка, чтобы хоть как-то подсластить себе «Игру в бисер»… Но кубики, гадина, бульонные кубики! Отнять их у нас то же самое, что отнять любимые кубики у забитого ребенка, которому подарил их отец-алкаш в припадке пьяной любви, и теперь несчастный мальчик, забившись под диван, строит из них светлые города будущего! Верни кубики, мы все простим!»

Текст был вывешен на двери с обратной стороны: ничто из украденного не вернулось, но кражи прекратились.

Я же говорю — он умел ярко выразиться.

Вот это и было его главной чертой — невероятное импровизационное богатство. Большую часть жизни проживший на нищенские вожатские деньги, только в последние годы приодевшийся и разжившийся какой-никакой мебелью, он был невероятно богат и воспитывал главным образом этим. Конечно, всякий настоящий педагог — личность ренессансная, он обязан сочетать в себе и режиссера, и психолога, и, если надо, сексолога, и певца, и артиста, и что хотите. В Вагнере поразительней всего была легкость дарения, незаметность творческого усилия, он фонтанировал круглые сутки, и это создавало вокруг него ту атмосферу непрекращающегося праздника, которая только и есть самый сильный воспитательный инструмент. Ребенок обязан быть счастлив, ребенок обязан чувствовать себя нужным, любимым, всякую секунду радостно ожидаемым, на этом он настаивал, и эта его мысль в конце концов победила. Он больше других сделал, чтобы разрушить репутацию «Артека» как образцового советского лагеря с железной дисциплиной, он сзывал туда московских писателей, журналистов, актеров, чтобы они убедились воочию: «Артек» — это рай, свобода, оазис. И к нему поехали. И я знаю, что все знаменитости, которых он наприглашал, уезжали с его фестивалей в слезах.

В последнее время он только и жил фестивалем: поиск картин, привлечение спонсоров, приглашение и размещение творческих коллективов, которые развлекали и учили детей… Он даже получил звание заслуженного деятеля искусств Украины. В Москве вышла кассета его песен, музыку к которым написала Ольга Юдахина, любимый его друг и постоянный композитор. У Вагнера завелось многое из необходимого, о чем он только мечтал: кофе, полное собрание Стругацких, книги Лема, видак с мюзиклами («Звуки музыки» и «Мою прекрасную леди» он мог смотреть бесконечно), бар, холодильник. Жена его Люда смогла наконец вздохнуть поспокойнее.

Я ни разу здесь еще не упомянул Люду, потому что таково уж свойство Вагнера — когда в комнате появлялся он, смотрели на него одного. Он ничего для этого не делал, Бог дал ему такую внешность и такую гипнотическую манеру разговора. Но то, что он прожил хотя бы до сорока трех, с больным сердцем и отказывающими легкими, — заслуга Люды и нескольких самых верных его друзей из «Олимпийского». Люда — врач, очень красивая и очень типичная украинка, постарше Володи, работала врачом в том же лагере, где он вожатствовал.

Тут надо сказать два слова и о тех людях, благодаря которым Вагнер состоялся: все-таки больше нигде ему не дали бы реализоваться так полно и триумфально. Может быть, за границей да: он съездил от «Артека» в Америку и, не зная английского (только родной немецкий, и то на уровне бытового общения), очаровал там всех. Но в России, и советской, и постсоветской, людям вроде него не так-то легко было осуществиться: полная непрактичность, обидчивость, ослепительная яркость, характерец не дай Бог и грандиозные прожекты — и все это в «Артеке» терпели и любили, и всячески поощряли. Если бы не новый генеральный Сидоренко, победивший на свободных выборах в девяносто втором году, и если бы не вся артековская команда, признававшая Вагнера душой «Артека» и несомненным авторитетом, он бы так и остался вечным диссидентом. На моей памяти это единственный диссидент, который, получив власть, не скомпрометировал себя. Ну, может, еще Гавел.

Болеть он начал рано, в детстве, а в тридцать перенес инфаркт. Лечили его какими-то гормональными препаратами, и он, до тридцати продержавшийся в форме и остававшийся редким красавцем, к тридцати пяти снова растолстел, а потом ему стало трудно ходить. Он все время задыхался. Жара, не спадающая даже к октябрю, едва ли была для него самой благоприятной средой. Скоро ему стало трудно даже кофе себе сварить, слава Богу, рядом всегда была самоотверженно служившая ему Танька Ястребова, Танька-Птица, балаклавская девочка с внешностью вечного подростка, начальница всего артековского спорта и туризма, сочинительница чудесных стихов. Он и с ней ссорился, и со всеми прочими друзьями он тоже ругался чуть ли не ежедневно. Немного приблизившись к его годам, я начинаю понимать, каково ему было. И все-таки это был прежний Вагнер, веселый, богатый и радующийся друзьям. На друзей и тратились деньги.

Он не был подарком, боже упаси. Он много врал, это была естественная форма его прирожденной театральности, странно продолжавшаяся в быту. Он требовал к себе внимания и сострадания. Он не умел сдерживаться. Но ведь он все это знал за собой, а иногда я думаю, что все эти вопли, проклятия, сцены ревности и приступы самобичевания были еще одним способом подставить себя, стать объектом насмешки и даже издевательства. Вагнер старел и меньше всего хотел превращаться в рабби. А рабби он уже был, признанный мэтр, главная местная достопримечательность; и ему, вероятно, хотелось, чтобы каждый пятнадцатилетний шкет, ошивавшийся у него в доме и бравший на почит книжки, мог ему строго сказать: «Вагнер, не ори. Совсем уже, да?» Он бы, конечно, взвился, но в душе возрадовался.

Я думаю иногда, что, если мы встретимся с ним в так называемом мире ином, это будет встреча с совершенно другим Вагнером. Он будет там молодой и стройный, а не тот грузный, задыхающийся, постаревший, которого мы знали в последние годы. Исчезнет все, что ему мешало. Будет опять его звонкая и прозрачная душа, его сплошной праздник. Много музыки, которую он любил. Много еды, которую он любил, хотя бы и чисто виртуальной. Он обожал угощать, на один из последних дней рождения созвал два десятка гостей: «Буду запекать мое любимое мясо под сыром а-ля Париж!» Запек, нес противень из общажной кухни, закашлялся, пошатнулся, рухнул вместе с противнем. Когда пришел в себя и кое-как собрал мясо, прохрипел нашим девчонкам, хлопотавшим над ним: «Ну и ладно. Будет мясо а-ля паркет».

В последнее время все очень быстро катится к какой-то повальной деградации, потому что экстравагантных и щедрых людей, не вписывающихся в систему, становится все меньше. Устали уже все от этих людей, с ними одни хлопоты. Я, конечно, не Березовского имею в виду, его театр нам всем дороговато обходился, но, в общем, стабилизация предполагает известное побледнение, посерение человеческого сообщества. Прав оказался в своем прогнозе Пелевин: сначала у нас было равенство без справедливости, потом свобода без справедливости и равенства, теперь, видимо, наступит стабилизация без равенства, справедливости и свободы. В этом не будет виновата власть, в этом виноват будет деградирующий народ, который разрешает себе все меньше и меньше к чему-либо стремится. Если бы Вагнер каким-то чудом вновь оказался на отряде, не знаю, о чем он говорил бы с этими детьми. Ведь они не читали книжек, на которых он вырос, им не нужны стихи и песенки, которые он знал и сочинял… А если бы он все-таки вырастил из них за месяц артековской смены тех, кто был ему нужен и интересен, тех, для кого стихи и фильмы не были пустым звуком, — каково им было бы возвращаться назад?

И даже в «Артеке», где чтут его память и помнят его уроки, стало как-то без него пусто и серо, хотя фестиваль и продолжается. Трудно сейчас даже представить, что вот мог быть Вагнер, можно было к нему зайти и рассказать ему все, и он, не всегда давая советы, всегда находил абсолютно точное слово утешения. Он чувствовал другого, как себя, и лучше, чем себя. Я понял это впервые в тот же свой первый приезд, мы были еще на «вы», закрывалась юнкоровская смена, дети веселились отдельно, журналисты отдельно. Мы с ним пошли к детям, а у меня была как раз трудная любовь, да и уезжать мне не хотелось, я сильно скис. Тем не менее по мере сил скакал со всеми и поднимал лимонадные тосты. Во время одного особенно буйного пляса мы оказались в хороводе рядом с Володькой.

— А вы не кукситесь, Дима, — сказал он мне назидательно. — Царица Савская считала, что и это пройдет.

Ну вот, и это прошло, и то прошло, и все прошло. И Вагнер прошел, и лежит теперь на старом симферопольском кладбище, а в четыреста тринадцатой комнате живут другие люди. И только в квартире, которую ему дали и в которой он не пожил ни дня, остались его книги, его кошка Адель и его коллекция колокольчиков.

Впрочем, когда в «Артеке» по-прежнему собираются его друзья и ученики, он присутствует среди них необыкновенно живо. И даже теперь, когда я все это пишу, передо мной стоят все ваши родные рожи, дорогие мои, единственная среда, в которой никем не надо было притворяться: Давыдов, Танька, Андрюха, Людвиг, Чиж, Кит, Люда, Машка, Рубик, Женя Гагарина по прозвищу Гэндальф, Барцев, Мендельсон, Ольга, Шурка…

Я понял уже, что, если нет Вагнера, единственный для нас выход заключается в том, чтобы самим быть Вагнером, всем вместе посильно воссоздавать его, делая то же, что делал он. Из всех нас не вылепишь одного его, но можно хотя бы пытаться, дотягиваясь до него, наследуя и следуя ему.

Ты, главное, не думай, Вагнер, что все это было напрасно. Это было не напрасно. За свои сорок три года ты успел нескольким тысячам детей и взрослых внушить, что жизнь, которой мы живем, — это еще не все, что возможна другая, с фейерверками и музыкой.

Мы тебя не забудем, помяни и ты нас на своем бесконечном теперь фестивале и забронируй на нем места.

Дмитрий БЫКОВ

Источник: Библиотечка ЛИЦА АРТЕКА http://www.artekovetc.ru/polka2.html

«Безвременье»

Музыка О.Юдахиной   Слова В.Вагнера
1.
Я из тупого и безжалостного времени,
Я осьминожица по имени Безвременье.
Из безнадеги и бездушья вырастаю,
И наступаю, наступаю, наступаю.

Припев:
И не рождаются стихи,
И не снимается кино
И ваши светлые деньки
Уже окончены давно
Минуты слабые в безвременье уходят
И абсолютно ничего не происходит.

2.
Передо мной дрожат герои или гении,
Я всемогущее и страшное Безвременье.
В мои владения Отчаянье заходит
И абсолютно ничего не происходит

Припев.

====================

«Счастливое детство»

Музыка О.Юдахиной   Слова В.Вагнера

1.
Маэстро давате команду «мотор»,
Кино для детишек снимите!
Мы знаем — Вы очень большой режиссер,
Талант Ваш сегодня в зените.
Сейчас загадаем желанье одно:
Пусть спонсор Вам выделит средства,
А Вы нам дадите возможность в кино
Увидеть счастливое детство.

Припев:
Там в куклы играют, конфеты жуют,
В заоблачных высях летают.
Там сильные слабеньких больно не бьют,
Там умные книжки читают.
Такое уж время с тобой нам дано,
Большое merci за наследство,
Так дайте возможность хотя бы в кино
Увидеть счатливое детство.

2.
Где зло остается всегда в дураках,
А смех не по поводу драки,
Где сказки звучат на родных языках,
Где дружат коты и собаки.
Мы знаем правительство, и не одно,
Немедленно выделит средства,
Как только увидет в хорошем кино,
Что значит счастливое детство!

Припев.