Из дневника А. Ф. Крубера,
профессора Санк-Петербургского университета,
первого исследователя пещер Крыма

17 июля 1897 года

Я настоятельно прошу моих наследников и обращаюсь ко всем, к кому волею случая может попасть мой дневник, никогда и ни при каких обстоятельствах не предавать огласке запись сего дня.
Положив всю свою жизнь на благородное дело развития горного туризма в Крыму, я был бы крайне разочарован распространением суеверий, способных навсегда отпугнуть даже образованное общество от восхитительных красот его подземного мира.
И все же считаю долгом своим оставить свидетельство о необъяснимом и трагическом происшествии, дабы в случае появления Черной Куклы из пещеры Бин-Баш-коба, можно было предотвратить несчастье.

* * *

Мы познакомились с молодым князем Виктором Юсуповым в Санк-Петербурге на встрече Крымско-Кавказского горного клуба. Он сразу вызвал к себе мое огромное расположение не столько изяществом недавнего выпускника Пажеского корпуса, сколько глубиной знаний и увлеченностью Крымом. Я с радостью принял его предложение вместе отправиться в горы Яйлы, где его семья имела охотничьи владения и замки; но главное, что меня воодушевило: его родство с династией Гиреев, крымских ханов, раскрывало для него самые сокровенные тайны местных горцев.
Мы остановились в деревушке Ангара на полпути между губернским городом Симферополем и Алуштой, последней перед перевалом и самой ближней к величественному каменному шатру Чатырдага.
Плато этого горного массива было буквально пронизано многокилометровыми туннелями, шахтами и колодцами, высверленными за миллионы лет самым безжалостным разрушителем и самым неутомимым возчиком — водой. Впрочем, местным татарам, пасущим на сочных травах горных лугов свой скот, до пещер не было ровно никакого дела. Они знали их названия — только и всего. Нельзя было добиться от них никакого толкового описания: почему возникло то или иное имя, как просторна пещера и прочее. Они не ходили туда сами и не пускали туда детей.
И все же общительность и простота Виктора, а может — влияние его семьи, сделали свое дело, и нам каждый раз удавалось, хотя и без проводников, но по внятным описаниям горцев находить все новые пещеры.
Лишь одну из них, с пугающим названием Бин-Баш-коба (бин — тысяча, баш — голова, череп, коба — пещера) мы долго не могли отыскать. Известно было лишь обширное урочище с десятком карстовых воронок (огромных круглых провалов среди горного луга), внутри поросших сосновыми рощами — татары обходили их стороной и лишь качая головами, прикрыв глаза, произносили «Бин-баш-коба».
Все-таки мы отыскали в боковом обрыве одной из воронок, ничем от прочих других не разнящихся, вход в пещеру, название которой тут же стало нам понятным. Сколь хватало света наших шахтерских карбидных ламп, вдоль узорных натеков ее стен тянулись ряды человечьих черепов. Тысяча их была или больше, не знаю.
Солнце клонилось к закату, а в горах темнота наступает не так, как в срединной России, а сразу и беспроглядно. Надо было торопиться, и захватив для вечернего камерального обследования несколько черепов, мы спустились в деревню.
Погода заметно портилась, и мы еле успели до грозы. Князь повел лошадей, заметно взволнованных ненастьем, на конюшню. А я на просторной веранде разложил на столе наши необычные находки и пошел за керосиновой лампой и лупой. Вдруг нестерпимой силы гром и какой-то сухой треск сотрясли до основания все здание. Мы оба бросились с разных концов на веранду, и глазам нашим открылась картина страшного разрушения. Массивный дубовый стол был просто взорван ударом молнии, а от наших находок не осталось и следа. Впрочем, наше радостное возбуждение открытием вовсе не было этим испорчено, и мы провели вечер за приятной беседой у самовара.
Лишь только рассвело, мы знакомой уже тропой поскакали к пещере, захватив с собою сразу все необходимые инструменты и приборы. Каково же было наше разочарование (а у князя, всегда сдержанного и обходительного — даже бешенство), когда мы не обнаружили, уже пройдя пещеру до всех тупиков бесчисленных разветвлений, ни одного черепа!
Лишь одна находка, совершенно бессмысленная и никчемная, попалась нам на глаза по возвращении к началу пещеры. К стене была прислонена грубо сшитая из темной материи кукла, вроде тех, что делают для тренировки кулачных бойцов — в рост человека и набитая овечьей шерстью. «Какая-то глупая татарская шутка«, — сказал Виктор, в сердцах пнув ее ногой. Разве возможно такое, чтобы вчерашнее обилие черепов нам привиделось обоим?
День был испорчен, мы уныло прочесывали верхом окрестные воронки. Подкрепившись захваченной с собой из дому снедью, мы провели остаток дня по-прежнему на яйле; не возникало ни мыслей, ни желаний; так незаметно пришел и вечер.
Мы заторопились вниз, опасаясь темноты. Но в этот раз небо было ясным, и вскоре из-за Долгоруковской яйлы, на противоположной от Чатыр-дага стороне Салгирской долины взошла луна. Не поверит мне тот, кто никогда не наблюдал в этой долине, как буквально выныривает бледно желтый с синюшными бороздами и пятнами диск луны, неправдоподобно огромный и сразу заливающий ярким косым светом всю округу, делая тени резкими, а предметы незнакомыми. Описание мое бессильно доказать наши ощущения: мы словно оказались вдруг на другой планете, вне людской суеты и цивилизации.
Впрочем, в этот раз мы не успели вволю пофилософствовать с князем, поскольку на повороте тропы он вдруг почти наехал на девушку. Она вовсе не испугалась и даже не смутилась, зато конь встал как вкопанный. Галантный Виктор, умело удержав равновесие, ту же спрыгнул на землю. Странный наряд девушки поневоле вызвал у него какую цитату из «Эфигении в Тавриде«, девушка ответила что-то также на древне-греческом. Признаюсь, я давно уже вышел из студенчества, а в исследованиях моих лишь латынь имеет какую-то нужду и полезность. Да и слишком я был заинтригован разглядыванием одежды нашей нежданной спутницы. Для просвещенной барышни даже нашего безумно свободного времени все-таки слишком смело гулять почти нагишом.
Я знал, что подобные вольности в большой чести в Коктебеле, где взбалмошные поэты и художники, приют которым дает Максимилиан Волошин, по его примеру гуляют в «пол-пижамах» (только штанах или только рубахах на голое тело). Вероятно, в какой-нибудь эксцентричной художественной затее они добрались уже и сюда.
«Пол-пижама» девицы, надо отдать должное, не лишена была простого изящества и античного стиля: это была льняная светлая туника, вроде широкой не по размеру мужской русской рубахи, впрочем ее длина вовсе не была «не по размеру» — едва доходила до середины колен. Почему-то, увидев ее стройные и сильные ноги, я сразу подумал «балерина». Ну от этих-то всего можно ожидать. К тому же она была босая! Ну об Айседоре Дункан я уже слышал — может это она из Ялты сюда выбралась?
Молодежь все щебетала на своем мертвом наречии, а яркий лунный свет давал мне возможность рассмотреть мельчайшие детали туники — по всему краю ворота, рукавов и подола проходила черная тесьма, просветы которой искусно образовывали маленькие черепа — тьфу, какая мистика. Зато кожаный ремешок, схватывающий ее прямые темные волосы, был в действительности изящен. Тонкие полосочки, темные и чуть посветлее, сплетены были в сложный орнамент, напоминающий даже какие-то древние письмена.
Я все-таки решился прервать их непонятную для меня беседу и спросил: «Извините, голубушка, как звать-величать Вас?». Она лишь на мгновение повернула голову ко мне, и я встретился взглядом с темной глубиной ее глаз; но сразу же она вновь обратила их на князи и явно только для него промолвила: «Юи». Эти два бесхитростных звука произнесла она столь певуче, и звучали они столь бесконечно, а восхитительные губы ее сложились в столь сладостном поцелуе, что я сразу понял: сердце моего столичного светского льва сражено, а мне пора по-стариковски восвояси.
Позабавило меня и то, что княжеский рысак, всегда уравновешенный и словно знающий себе многотысячную цену, от взгляда девушки, поразившего из-за спины Виктора и его глаза, и от ее нескончаемо волнующего «Ююю-иии», вдруг встал на дыбы, и я поневоле увидел весьма недвусмысленные признаки его чувственного возбуждения.
«Ну дела, — подумал я, — эдак достанется и моей лошадке». Настроение у меня стало игривым, и на пути домой в голове крутились всякие пошлости. Я даже и предполагать не мог, что более никогда не увижу ни князя, ни его рысака, ни девушку, ни Черную Куклу.
На десятки километров в округе горы были прочесаны вначале местными пастухами, а затем жандармами и даже гвардейским полком из Симферополя, но все было тщетно.
Лишь будучи уже в Санкт-Петербурге я узнал, что у южного подножия пика Эклизи-бурун пастухами были случайно найдены тела лошади и всадника. Опознать их после того, как безжалостные острые камни встретили их после падения с самого высокого в Крыму обрыва, безусловно было невозможно; но суеверные горцы увидев, что всадник лишен был головы с ужасом попятились шепча лишь «Бин-баш-коба«.

Бин-Баш-коба — Пещера тысячи черепов. Часть вторая. Приют «Криничка», 1979

Приложение:

Очерки Крыма (Евгений Марков). Часть 1. Глава XII

Бимбаш-коба. — Пещера 1000 голов. — Наше смущение. — Холодная пещера или Сулу-Коба.
Мы все ехали молча, настроение было несколько торжественное; душа невольно подчинялась впечатлению вечернего часа и той горной высоты, на которой мы очутились теперь. Суруджи повернул к пещерам, но до них было не близко.

Что это? Провал? На вершине горы вдруг сильный и широкий уступ. Такими уступами Чатыр-даг спускается к северу.

Чабанянок-татарин (мальчик пастушок). Чатырдаг, Рисунок Евгения Маркова

Чабанёнок-татарин (мальчик пастушок). Чатырдаг, Рисунок Евгения Маркова

Кавалькада съезжает осторожно, всадник за всадником. Оглядываются, ищут глазами — где пещера. Несколько темных живописных отверстий виднеются в разных местах. Суруджи спешивается, мы за ним. С нами еще чабаненок-татарин, захваченный проводником на дороге от стада. Я подозреваю, что наш суруджи или ни разу не был в пещерах, или боится лезть в них. Хотя он до последней минуты божится и хвастает, что знает все чатырдагские пещеры, как свой виноградник, однако, в конце-концов, остается у лошадей, под тем предлогом, что их опасно поручить незнакомому чабану.

Ведут нас к скале; пещеры нет, заметна какая-то узкая трещина, прикрытая утесом, но не верится, чтобы это была знаменитая Бимбаш-коба, «Пещера тысячи голов». Пастушонок, однако, идет именно к этой щели. «Бимбаш-коба», торжественно улыбаясь, обращается он к нам, уставив свой палец на трещину. В публике нашей волнение. Никто не думал, xn, приходилось лезть в такую лисью нору, и никто не рассчитывает на особенные наслаждения в этой пещере. К тому же вечер, скоро будет темно. Суруджи между тем распечатывал свечи и зажигал их. Сомневающиеся обратились к нему: оказалось, что надобно с первых же шагов ползти по грязи, и что платье совсем пропадет. Это решило все колебания. Любопытных оказалось только трое, я в их числе. Свечи в руках, чабаненок, помолившись Аллаху, лезет вперед; за ним мы, скорчившись в три погибели. Пророчества весьма остроумные, но самого мрачного характера, напутствуют нас. Но они скоро смолкают. Глухой, тесный, сырой коридор бесследно проглатывает всякие звуки. С каждым шагом он делается значительно ниже и уже; чабаненок впереди уже лежит на брюхе; батюшки, что же это такое? Это водосточная труба, а не пещера. Один из моих товарищей просто кричит; он со злобою увещевает нас вернутся назад, пока не поздно, из этой змеиной лазейки. Духота воздуха спирает ему грудь, и он без отвращения не может взглянуть на свои грязные ладони. Мы предоставляет ему возвратиться рачьим манером, пятками вперед, а сами до конца решаемся испить чашу: все равно, уже все в грязи. Мы опять ползем. Ползем теперь буквально на четвереньках, ступая ладонями в вонючую бурую грязь. Свечи едва не тухнут у нас в руках, потому что нет возможности держать их прямо. В грязи попадаются ключицы, позвонки, челюсти, человеческие черепа; немножко скверно; иногда по всему телу пробегает нервная дрожь, когда вдруг невзначай попадешь рукою на человеческую кость. От них-то и вонь; и грязь, по-видимому, от них же; заметно что-то органическое в этой грязи, точно перегнивший прах. Откуда бы иначе зашла сюда грязь, в эти известковые трещины? Скорее всего, мы ползем в перегное трупов. По крайней мере, я был уверен в этом, торопясь проползти отвратительную подземную щель. Скоро и на четвереньках мне было невозможно ползти; спина скребла об известковый свод и надобно было уподобиться проклятому Богом змию, осужденному пресмыкаться на чреве своем. Признаюсь, я в эти мгновения совершенно не понимал, что за интерес заставляет меня претерпевать подобные истязания? Становилось даже несколько стыдно за свою необдуманную решимость. Но что станешь делать? Когда стал лезть, то уже не имеешь сил остановиться.

В человеке много силы инерции, столько же в страдательном, сколько в активном смысле. Многое в действиях его напоминает движение брошенного камня; воля двигает человеком далеко не в таких обширных размерах, как это иногда нам кажется. Может быть, и сомневаешься начать то или другое дело, не видишь достаточного повода к нему, но раз начал — и пошел работать! Работать имея ввиду одну цель — привести работу к концу. Это работа для работы, искусство для искусства. Так, вероятно, лез и я, одушевляемый одною естественной мыслью — скорее долезть куда-нибудь.

Нора тянулась не особенно долго, всего несколько сажен. Она поднималась слегка в гору и извивалась в стороны. Вдруг чабаненок наш словно нырнул куда-то. Я приостановился, поглядел вперед. Мы были у устья высокой темной пещеры, в которую уже спустился чабан. Мне никто не описывал заранее Бимбаш-коба, и я совсем не готовился встретить в ней то, что я встретил. Оригинальность и неожиданность зрелища поразили меня. Я вдруг очутился в мрачной и таинственной индийской пагоде. Высокие своды пропадали в темноте; колонны узорчатые, витые, будто сплетенные из кораллов целыми букетами, поднимались кверху по стенам и углам; их расписала какими-то чудесными иероглифами неведомая рука. Со сводов падали каменные и хрустальные паникадила; стояли посреди подземного храма великолепные массивные свещники, странной работы, тоже сверкающие как хрусталь… Стояли огромные престолы и органы из тяжелого хрусталя, безобразные каменные идолы; то коротенькие, уродливо-толстые, с круглыми грудями, то высокие, как столбы колонн. Один подземный храм следует за другим, поднимаясь все выше и выше в гору. Освещаемые мерцающими огнями ваших свечей, эти могильные капища кажутся еще таинственней; их бесчисленные сталактиты, вылившиеся во всевозможные формы, где обрисовываются в голубоватом фосфорическом тумане, где сверкают яркими искрами на черном фоне глубоких сводов… Тени длинные, неуловимые и неуловимых форм, ползут по стенам широко и медленно, или быстро перебегают, как крыло вспуганной ночной птицы, переплетаясь, пересекаясь, сливаясь друг с другом, смотря по движению наших огней… Колоннады, жертвенники, идолы, курильницы, то выплывают из мрака, то тонут в нем, чтобы дать место новым рядам колонн, люстр и идолов… На полу, между каменными сидениями, у подножия истуканов, насыпаны страшною грудою человеческие черепа. Желтые, как репа, с черными дырьями вместо глаз, с оскаленными рядами зубов, покрытые землею и плесенью, гниют эти черепа в своем великолепном сталактитовом склепе.

Они лежат без счета и призора, как кавуны на малороссийском базаре. В каждом приделе пещеры такие же кучи. Их без внимания топчет нога туриста, изумленно оглядывающего эти известковые наплывы, придавшие величие храма темному склепу. Ребра, ноги, кости рук человеческих, черепа, вскрытые как устрицы — составляют отвратительную мозаику, которою вымощен подземный храм. Душою овладевает какая-то непобедимая чара. Все кругом так странно и ново, что совсем выбивает человека из живой колеи… Забываешь, что ты на Чатыр-даге, приехал из Алушты с проводником Османом; начинаешь впадать в какое-то мистическое сновидение, начинаешь невольно мечтать об элефантинских подземельях, о храмах кровавой богини Бохвани, требующей себе в жертву смерти и одной смерти… Это действительно, обстановка сновидения: чуется на этих молчащих алтарях, под этими пустынными сводами, невидимое присутствие какой-то страшной богини… Для кого же эти сотни лампад, эти останки от тысячи жертв?..

С возбужденною и смущенною фантазиею двигались мы, не меняясь ни одним словом, не развлекая ничем своего мистического созерцания, из подземелья в подземелье. Нельзя было проникнуть во все его таинственные углы. Часто чернели у нас по сторонам темные отдушины, ведущие Бог знает куда. За ними, может быть, опять такие же ряды храмов. Рискнув полезть туда, кто знает, когда бы мы возвратились, да и возвратились ли бы еще. Известковые слои Чатыр-дага, перевернутые ребрами вверх, должны иметь бесконечные подземные пустоты. Не даром во всех сторонах Чатыр-дага есть пещеры. Они, без сомнения, сообщаются между собой отдушинами, трещинами, переходами, извивающимися между каменными толщами; кому по силам этот лабиринт Плутона?

Отбив несколько красивых кусков сталактита, и осмотрев все, что было доступно без крайнего риска, мы поспешили назад… Прошли опять залы храмов; видим — дыра. Чабан в нее, мы за ним. Ползем — что же это такое? Ход двоится; встречаются признаки, не замеченные прежде.

— Эй, чабан? Да туда ли ты?

Чабан не знает ни слова по-русски, то есть ровно столько же, сколько мы знаем по-татарски. Однако он понял сущность вопроса и объясняет нам знаками, что он сам не знает, куда надо ползти.

Немножко екнуло сердце. Минута была весьма скверная. Стоит раз сбиться с пути, а там трудно поправится, в подземных норах и подавно. Между тем свечки наши сильно обтаяли; они легко могли даже потухнуть, потому что свечи, при ползании на руках, почти лежали в грязи. Если чабан, туземец Чатыр-дага, остановился в недоумении, нам трудно поправить дело.

Мы переговорили друг с другом; осмотрелись хорошенько — ясно, что мы не были здесь. Решили ползти назад в первое отделение сталактитового храма. Приползли, чабан за нами. Он так растерялся, что на все наши вопросы отрицательно кивал головой, и, казалось, сам ждал от нас указаний.

Недаром, слышал я потом, татары так боятся Бимбаш-кобы; порядочный татарин не влезет в нее ни за какие деньги, что и доказал нам наш суруджи Осман. Рассуждать было не о чем; надо было торопиться и не робеть. Мы осмотрели самым тщательным образом разные отдушины, черневшие в стенах пещеры. Освещая грязь всеми тремя свечами, и внимательно вглядываясь в нее, наконец, заметили мы в одной из отдушин свежие следы рук, ног и колен. Не было сомнения, что это настоящий выход. Словно тяжесть свалилась с груди, и мы сейчас смело поползли в открытый нам ход. Только татарчонка уже не пустили вперед, убедившись в его полной бесполезности.

О нас начинали уже беспокоиться, и суруджи даже готовился лезть в пещеру со спичками и свечками, предполагая, что у нас потух огонь. При виде нас лица просияли; мы были бледны от затхлого воздуха и страшно испачканы. Нас заставили рассказывать, а компания между тем двинулась к другой пещере, которую мы решили осмотреть в тот же вечер: она находилась в нескольких шагах от Бимбаш-коба.

Суруджи рассказал нам при этом, что очень давно, еще при ханах, в Бимбаш-коба спрятались 1000 человек татар; их разыскали там не то турки, не то казаки, и чтоб выгнать оттуда зажгли перед входом костры; дым задушил все, спрятавшихся в пещере, но никто из них не вышел и не сдался. С тех пор эта пещера называется тысячеголовою, то есть Бимбаш-коба. Не знаю, насколько справедлив рассказ татарина, слышанный мною после от многих. Но, признаюсь, по прекрасной, идеально правильной форме черепов, они скорее кажутся греческими. Мы нарочно искали маленьких черепов, чтоб узнать, были ли в числе погибших дети, но не отыскали ни одного; какой же повод был прятаться в пещеру одним мужчинам, особенно если их было 1000 человек? Что-то не в нравах татарских кочевников подобная бесполезная и беззащитная смерть.

Пещера Сулу-коба значит холодная . Вход ее самый поэтический. Он широк, как ворота дворца, но совершенно маскирован сначала утесами, потом деревьями и кустами. Для беглецов не может быть лучше убежища; за неимением беглецов туда хорошо загонять стада. В ней поместятся все кошары Чатыр-дага, и еще много останется места. Пещера эта совершенно противоположна Бимбаш-коба. Не лисьей норою, а триумфальною аркой, украшенной зеленью, вы вступаете в подземный грот; вам не нужно пригинаться и ползти, вы сразу очутитесь в высоком, обширном чертоге. Он уходит вниз легкою покатостью, спускаясь на большую глубину в недра горы. На всем протяжении своем он так же высок, так же свободно раздвинут. Вы идете по нем вольно и быстро, как по паркету бальной залы… Только паркет э тот, разумеется, так же сыр, как и под Бимбаш-коба. Сулу-коба не храм, не пагода; в нем не найдете идолов и обильной колоннады. В нем нет и таинственности храма, но это роскошный, заколдованный дворец подземного духа. Пробегая его обширные пустые залы, в которых словно теряются огоньки наших жалких свеч, для освещения которых надо сотни люстр, вы не верите, чтобы никто не обитал в этом чудном гроте. Повсюду признаки какого-то преднамеренного комфорта; сталактиты и сталагмиты здесь далеко не достигают грандиозных размеров тысячеголовой пещеры, но они облили стены и потолки подземелья изящнейшею лепною работою; перед вами то темная, заманчивая ниша, то камин из точеных колонок, замысловатые разные шкафчики по углам, кронштейны, карнизы, самый тонкий горельеф, на сводах и панелях… Вы спускаетесь — барельеф и видите, что в стороны от прохладных больших зал убегают темные коридоры, галереи, пещерки; сверху смотрят черные отверстия хор. Вам делается понятно, что вы только в парадных комнатах чертога, что лабиринт внутренних покоев идет направо и налево от вас, вверху и внизу. Чем ниже сходите вы по наклонному полу грота, чем глубже опускаетесь в толщи земли, тем влажнее становится почва под вашими ногами, вода сбегает иногда ручейками и заливает каждую ямку; сталактитов и сталагмитов становится больше; форма их причудливее и характернее. Иногда пустое основание разбитого сталагмита обращается в бассейн воды, которая набирается в нем, как в каменном сосуде. Фонтаны и бассейны вообще обильно украшают нижние своды грота; с молодых сосулек сталактитов вода капает холодными, тяжелыми и медленными каплями… Звук их падения глухо, но громко раздается под пустыми сводами… Дальше уже встречаются мраморные ванны, до краев наполненные водой, наконец, целые купальни и сажалки… Своды здесь совершенно опускаются к полу, это предел чертога. Но выход и здесь есть. Низкие, черные подземелья идут за сажалками в неведомые глубины. Сталактиты разделяют их на арки, стоят решетками…

Может быть пробравшись через них, опять бы очутился в высоких, просторных залах, уходящих в таинственное царство гномов. Кто знает, где конец им? Я спускался глубоко в земные недра в шахтах рудников. Но первый раз в жизни пришлось мне посетить эти пустынные нерукотворные чертоги, скрытые в глубине земных толщ. Я никогда не воображал, чтобы столько простора и столько таинственного великолепия скрывала в чреве своем тяжелая кора нашей темной планеты.