Не знаю пока, кто автор. История грустная, жизненная, романтическая. Ну и побуждает к написанию отчетов о путешествиях в форме писем. Это всегда улучшает стиль.

Белый пароход и путешествия в теплые страны, почти все мечтают об этом

Белый пароход и путешествия в теплые страны, почти все мечтают об этом

Френсис не знает ни в чем границы:
Девочки, покер и алкоголь…
Френсис оказывается в больнице:
недомоганье, одышка, боль.
Доктор оценивает цвет кожи,
Меряет пульс на запястье руки,
Слушает легкие, сердце тоже,
Смотрит на ногти и на белки.

Доктор вздыхает: «Какая жалость!».
Френсису ясно, он не дурак,
В общем, недолго ему осталось —
Там то ли сифилис, то ли рак.

Месяца три, может, пять — не боле.
Если на море — возможно, шесть.
Скоро придется ему от боли
Что-нибудь вкалывать или есть.

Френсис кивает, берет бумажку
С мелко расписанною бедой.
Доктор за дверью вздыхает тяжко —
Жаль пациента, такой молодой!

Вот и начало житейской драме.
Лишь заплатив за визит врачу,
Френсис с улыбкой приходит к маме:
«Мама, я мир увидать хочу.
Лоск городской надоел мне слишком,
Мне бы в Камбоджу, Вьетнам, Непал…
Мам, ты же помнишь, еще мальчишкой
О путешествиях я мечтал».

Мама седая, вздохнув украдкой,
Смотрит на Френсиса сквозь лорнет:
«Милый, конечно же, все в порядке,
Ну, поезжай, почему бы нет!
Я ежедневно молиться буду,
Френсис, сынок ненаглядный мой,
Не забывай мне писать оттуда,
И возвращайся скорей домой».

Дав обещание старой маме
Письма писать много-много лет,
Френсис берет саквояж с вещами
И на корабль берет билет.
Матушка пусть не узнает горя,
Думает Френсис, на борт взойдя.
Время уходит. Корабль в море,
Над головой пелена дождя.

За океаном — навеки лето.
Чтоб избежать суеты мирской,
Френсис себе дом снимает где-то,
Где шум прибоя и бриз морской.
Вот, вытирая виски от влаги,
Сев на веранде за стол-бюро,
Он достает чистый лист бумаги,
Также чернильницу и перо.
Приступы боли скрутили снова.
Ночью, видать, не заснет совсем.
«Матушка, здравствуй. Жива? Здорова?
Я как обычно — доволен всем».

Ночью от боли и впрямь не спится.
Френсис, накинув халат, встает,
Снова пьет воду — и пишет письма,
Пишет на множество лет вперед.
Про путешествия, горы, страны,
Встречи, разлуки и города,
Вкус молока, аромат шафрана…
Просто и весело. Как всегда.

Матушка, письма читая, плачет,
слезы по белым текут листам:
«Френсис, родной, мой любимый мальчик,
Как хорошо, что ты счастлив там».

Он от инъекций давно зависим,
Адская боль — покидать постель.
Но ежедневно — по десять писем,
Десять историй на пять недель.
Почерк неровный — от боли жуткой:
«Мама, прости, нас трясет в пути!».
Письма заканчивать нужно шуткой;
«Я здесь женился опять почти»!

На берегу океана волны
Ловят текущий с небес муссон.
Френсису больше не будет больно,
Френсис глядит свой последний сон,
В саван укутан, обряжен в робу…
Пахнет сандал за его спиной.
Местный священник читает гробу
Тихо напутствие в мир иной.

Смуглый слуга-азиат по средам,
Также по пятницам в два часа
Носит на почту конверты с бредом,
Сотни рассказов от мертвеца.
А через год — никуда не деться,
Старость не радость, как говорят,
Мать умерла — прихватило сердце.
Годы идут. Много лет подряд
Письма плывут из-за океана,
Словно надежда еще жива.
В сумке несет почтальон исправно
От никого никому слова.

(с)

Всё, что внизу, написано шутя,
Ведь я, конечно, оптимист отпетый.

Бывает, грусть навалится, хотя –
всё хорошо, и предпосылок нету.
Бывает, что оглянешься назад, и там светло, а впереди – неясно.
Бывает так, что нечего сказать, и так, что в целом говорить напрасно.
Твои дела – хотя и неплохи, но как-то бесконечна их армада,
И все твои нелепые стихи – их много так, что больше и не надо.
Всё будто повторяется вокруг, зациклена безумная планета,
И прыгаешь, и бегаешь, и вдруг – не понимаешь, а зачем всё это.
И, несмотря на всякие цветы, улыбки и подарки дорогие,

Бывает так, что ты – уже не ты,
а то, что от тебя хотят другие.

Саша Кладбище